Лида каждый день приносила моей маме букет полевых цветов. Там были и голубые васильки, пахнущие небом…

Лида каждый день приносила моей маме букет полевых цветов. Там были и голубые васильки, пахнущие небом, и маки с ярко-красными лепестками, и невинные ромашки с жёлтыми глазками. Так эта худенькая беспризорная девочка благодарила её за бесценные знания.

***

В очередной раз мать заставила меня ехать в ненавистную мной и богом забытую северную деревню, откуда родом был мой отец.

Он погиб ещё в далёком сорок третьем, когда мне было пять. Мы с мамой тогда были в тылу, и она работала днём и ночью на танковом заводе, а я ютился в нашей комнатушке в заводском общежитии и варил похлёбку из костей с ошмётками говядины.

Был солнечный день, я запомнил на всю жизнь его теплый, ласкающий лицо ветерок, бьющийся в маленькое замызганное окно. Раннее утро и тихий, как скрежетание крысиных коготков в ночи, стук. Чьи-то серые в язвах пальцы передали желтоватый треугольник в мамины красные, опухшие от тяжёлой работы руки.

Помню голубые радужки, исчерченные алыми сосудиками, жёлтые белки, слёзы, капающие с коротких ресниц, и искривлённые в немом крике губы. Я обнял маму, я не понимал, я не хотел верить.

***

После войны мама стала работать учительницей в детском доме. В пятьдесят пятом она вышла замуж за своего начальника. Это был человек мягкий, полнотелый, добрый и до невозможности медленный. Каждый день на меня глядел с фотографии отец в высокой фуражке, и я до жути возненавидел отчима, хоть никак это не показывал, чтобы не расстраивать мать. Ей и так пришлось очень тяжело.

— Вы уверены, что это здесь? — напевно спросил отчим, заглушая мотор.
— Надеюсь, нет, — проворчал я. — Поехали обратно.

Мама вышла из машины, приставила ко лбу ладонь, закрывая глаза от палящего солнца.
— Я вижу дома, — сказала она, сев обратно, — должно быть, это и есть Таёжная.

Я отвернулся к окну. Высокая трава скрывала от взора безоблачную лазурь, слышался стрекот кузнечиков, и бабочки кружились в танце. Потом вдруг трава кончилась, мы выехали на просёлочную дорогу. Показались избы.

Я вылез из автомобиля. Затёкшие ноги ныли, шею ломило. Я размял плечи и глубоко вдохнул. Ветер принёс запах реки, камышей. Я прищурился, в голову ударило воспоминание. А может, это была фантазия?
Телега и длинноногая гнедая лошадка, подгоняемая вожжами. Дед, смеясь, приговаривал: “Ну, пошла, Звёздочка, вишь, как нашему Митьке нравится твой длинный хвост! Дочка, смотри за ним, а то свалится”. Мама схватила меня и посадила рядом, а папа взъерошил волосы.

“Когда это было?” — подумалось мне.

Мы шли по протоптанной дорожке, я обогнал её, ноги сами несли меня к знакомому обветшалому и совсем лишившемуся жизни дому.

***

Мне не нравилось быть рядом с отчимом, и я приходил в избу только на ночь. Деревянный домик был пропитан летним, мирным запахом. Прозрачная ночь окутывала деревеньку, туман лежал на сене крыш, запутался в кронах деревьев, а я подолгу сидел на крыльце, ловя глазами крылышки летучих мышей и серых мотыльков.

Однажды я заметил тоненький букетик на грубо срезанном уличном столе. Я подошёл поближе. Васильки и иван-чай уже покрылись ночной росой. А каждую ночь букетик менялся.

Утром взяв альбом и угольные карандаши, я ушёл к реке. Я или рисовал, или сочинял какие-нибудь истории. В городе мне нравилось читать очерки, я пытался подражать их авторам. Стояла жара, и я, увидев отчима, идущего к речке с двумя самодельными удочками, решил переждать её в доме.

Мама сидела за уличным столом и что-то тихо говорила. Она была не одна. Рядом с ней подрагивала плечиками щупленькая девочка. Букетик на столе был новый. Я хмуро прошёл мимо, оценивающе поглядев на неё. Светлые волосы были аккуратно заплетены в дохлую косичку, бесцветные глазки испуганно прятались за длинными белыми ресницами, а лицо было сплошь усеяно тёмными веснушками. В лежащий перед ней букварь вслед за моей мамой девочка тыкала пальцем с грязным сломанным ногтем.

Я вынес из избы свою книгу и по-хозяйски уселся на крыльцо. Солнце, краснея, скатывалось к горизонту.

— Митя, завари нам чаю, — попросила мама. Я послушно налил три кружки и вынес булочки, привезенные отчимом из города.

— Угощайся, Лида, — мама улыбнулась девочке. Я неслышно фыркнул. Та что-то промямлила в ответ и, скромно отломив половину плюшки, другую протянула мне. Я не взял и, быстро поднявшись, ушёл к реке.

Да что она вообще забыла у нас? Что ей нужно от мамы? Я буквально ненавидел эту девчонку. И не знал, почему.

***

Я следил за ней, специально встав пораньше. Только пропоёт одинокий петух, Лида слезала с чердака покосившегося дома с прогнившим крыльцом. Она садилась на кучку свежего сена, скрестив ноги, и распускала вьющиеся волосы. Тонкими пальчиками разделив на пряди, она заплетала длинную косичку, перевязывая обрезком бечевки.

Потом она шла в лес за рекой и, проверив самодельные силки, тащила крупных зайцев за задние лапы на рынок.

Я был удивлен, как такая щуплая и глупая девочка придумала соорудить силки и тем более таскать взрослых животных, как букетик цветов. Продав тушки, она покупала молоко и яйца и шла домой. А уже оттуда в чистое поле.

Увидев меня, спрятавшегося в высокой траве, Лида вскрикнула и кинулась убегать. Но я был быстрее и сильнее. Схватив её за запястья, я прошипел:
— Зачем ты ходишь к нам? Что ты хочешь украсть?

Девочка брыкалась и кусалась, я прижал её к себе, обездвижил, вывернув ей руки. Лида затихла и прошептала:

— Я не воришка, я хочу учиться, — она прерывисто дышала и пыталась освободиться. Я больно ущипнул её за бок, и у меня вдруг закружилась голова — от её волос пахло сеном и полевыми цветами.

Лида ходила к нам каждый день и приносила моей маме букет полевых цветов. Там были и голубые васильки, пахнущие небом, и маки с ярко-красными лепестками, и невинные ромашки с жёлтыми глазками. Так эта худенькая беспризорная девочка благодарила её за бесценные знания.

Я не знал, зачем мама помогает этой оборванке. Я не верил ей, не хотел её знать и вечно дёргал и пытался обидеть. Я думал, она будет бояться меня, уйдёт и больше не вернётся к нам и мама снова будет обращать внимание только на меня. По той же самой причине я ненавидел и отчима. Сперва он, теперь Лида — они отнимали внимание, принадлежащее только мне. Мама была очень добра, ей хотелось помочь всем. Я этого не понимал. Я был зол. Всегда зол и очень обижен.

Но Лида не уходила, вплоть до самого нашего отъезда она, одевшись как можно аккуратнее и приглаживая непослушные кудряшки по утрам, приходила на мамины уроки. Иногда я сидел на крыльце, наплевав на присутствие отчима и поглядывая на маму и Лиду, читающих привезённые книжки.

Мы уехали поздним летом. Лида вышла нас провожать. Её глаза, показавшиеся мне в первую нашу встречу бесцветными, ярко голубели на миловидном детском личике. Она улыбалась, о чём-то шепчась с мамой.

Я не сказал ей ни слова, даже не посмотрел в её сторону, просто сел в машину отчима и хлопнул дверью. В зеркальце я видел, как мама обняла Лиду и подала сверток. Лида улыбнулась и заплакала. Я отвернулся к окну.

***

Когда я совсем забыл девочку из детства, она сама напомнила о себе. Несколько лет спустя я приехал домой на каникулы, и дверь мне открыла… Лида.

Я ошарашенно выпучил глаза, в горле запершило.
— Что ты…
— Митя? — из комнаты вышла мама. — Здравствуй, сынок!

Лида отошла, потупив взгляд.

Мы сели пить чай. Пока чайник шипел на плите, я краем глаза следил за девушкой, сидевшей рядом. Я дивился — куда делись веснушки и грязные худенькие ручонки. Чистое светлое лицо с большими голубыми глазами открыто и благодарно смотрело на мою мать.

— Лида поступает в училище, — говорит мама, наливая в кружки заварку.
— Без вас у меня бы не было такой возможности, — напевно отвечает Лида.

Я вспоминаю, мама ещё три лета прожила в деревне. Почему же я не ездил с ней?

Блюдце падает из маминых рук. Я вскакиваю.
— Что с тобой, мама?

Неожиданно для себя я пугаюсь восковой желтизны её кожи, сухих глаз и дрожащих холодных рук.

***

Мама прожила ещё полгода. Она перестала меня узнавать, и я приходил, когда она спала, и клал голову на её колени. У меня не было никого, кроме неё, и я жалел скорее себя, чем её.

Дедушек и бабушек давно не было в живых, отец погиб на войне, а отчим — в автоаварии. Мы с мамой всегда были вдвоём, вдвоём стояли, пока кого-то хоронили. Теперь я должен был проститься и с ней. Врачи не давали ей и месяца.

Лида помогла мне не сойти с ума. Я бросил университет, я работал на мамины лекарства. Лида, девочка-беспризорница из моего детства, готовила мне супы, помогала по дому. Всё было так, как много лет назад — в тылу. Только мамы не было рядом.

— Ты не должна ей ничего, — говорил я, злясь на Лиду за то, что она, казалось мне, любила мою мать больше, чем я сам. — Уходи.

Я снова делал ей больно, кричал на неё и прогонял прочь. Но она снова и снова бесшумно возвращалась ко мне — я встречал её в больнице, замечал следы её присутствия дома.

Однажды, когда тёплый, ласкающий лицо ветерок бился в маленькое окно, я пришёл в больницу, где мне сухо сказали:

— Ваша мать сегодня утром скончалась.

Нервным, прерывистым шагом сестра ушла помогать другим больным.

У меня закружилась голова. Я заплакал. Лида обняла меня. От неё, как всегда, пахло душистыми полевыми цветами. И я больше никогда не отталкивал её.

ПОНРАВИЛОСЬ? ПОДЕЛИТЕСЬ!

источник

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓