Тонкий шрам на любимой попе. Николай Емельянович Николаев преподавал у меня хирургию. В 1986-м году…

998

Николай Емельянович Николаев преподавал у меня хирургию. В 1986-м году он организовал проктологическую службу в Минске, был главным проктологом. Сейчас это кажется фантастикой. На дворе середина 80-х, космические корабли бороздят просторы, геморроя море, а проктологов, в крупной восточноевропейской столице, как класса нет.
— Поначалу ко мне никто идти не хотел, — рассказывал нам, своим студентам, Николай Емельянович. – Все говорили – фу, ковыряться ещё в таком месте. Мы же хирурги, элита. Теперь в очереди выстраиваются. Потому что специальность востребованная, оплачиваемая. Ну и смертность в нашем деле минимальная, что для хирурга тоже очень важно.
А ещё Николаев рассказывал нам истории. Придёт с операции, сядет опрос по заданному материалу делать, похихикает над неуклюжими ответами будущих эпидемиологов и начнёт сам рассказывать. С его опытом и юмором где-то в Минске явно вышла книга мемуаров, но я не нашёл. Поэтому, что вспомнил, то напишу сам.

Доктор, это вам
«В первый год работы отделения проктологии приходит ко мне пациент с жалобами на дискомфорт в этом самом месте. Приличный с виду человек, галстук, рубашка, туфли начищенные. Рассказывает подробно, как болит, где болит.
— Раздевайтесь, — говорю. – Смотреть надо.
Раздевается. Медленно, не торопясь. Брюки аккуратно на спинку стула, туфли шнурками внутрь, пятка к пятке. Жду. Тогда километровых очередей перед кабинетом не было. Можно было пациенту больше времени уделить. Наконец, разделся, лёг. Я перчатки надел, смотрю.
— Ой, — тонко говорит пациент.
— Что, больно?
— Нет-нет, продолжайте, — говорит пациент. И странно так мне улыбается.
Это сейчас вы все продвинутые, сообразили бы сразу. А в 80-е годы мы про это дело не знали вообще. В стране секса не было, какие уж тут геи-извращенцы. Слышу, пациент вдруг хрипло часто задышал, ну, процедура не из приятных, всякое бывает. Волнуется, наверное, стесняется. И проблемы-то я у него не вижу. При таких жалобах должны быть внешние признаки. А тут с виду всё в порядке.
— Одевайтесь, — говорю.
— Подождите, доктор, — умоляющим голосом говорит пациент. – Может, вы ещё посмотрите?
Вот тогда-то, несмотря на мою дремучесть, подозрения и появились.
Смотрю на документы, которые пациент принёс, а у него толстая папка. Тут и колоноскопия и прочие процедуры. И всё вокруг одного места. Вижу – беспокоит что-то человека, надо спасать.
И тут пациент всё-таки одевается, присаживается рядом, так доверительно толкает меня коленом и приглашает вечером в ресторан. Мол, доктор, мы же с вами свои люди, я же понимаю, чего вы в эту работу пошли.
И тут до меня дошло, как до носорога. Краска в лицо бросилась, руки от злости затряслись.
— Ах ты, — говорю. – Нехороший человек. У меня работы навалом, а ты тут со своими забавами.
Отправил его, короче, к специалисту другого профиля. Пациент оказался действительно сложный. Мало того, что гомосексуалист, так ещё с патологической тягой ко всяким медицинским вмешательствам. С ним потом долго психиатры разбирались.

Размер проблемы
В 80-е многие хирурги к проктологии относились свысока. Мол, мы тут глобальные проблемы решаем, жизни спасаем, а вы… ну понятно где и в чём мы ковыряемся.
Но как-то приезжает ко мне один крупный партийный руководитель. Жалуется на боли. Не могу, говорит, больше терпеть. Сижу на совещании руководства страны, а только об одном думаю, что у меня дискомфорт ТАМ. Боли, кровотечения. Не до работы тут. Показатели района вниз поползли, начальство того и гляди выговор объявит. Спасайте. Только всё должно быть анонимно. Если просочиться информация, что я у вас был – то проблем не оберёшься.
Ну как дети, честное слово. Вот что тут такого? Если бы он на аппендэктомию лёг, то тут ничего страшного, даже посочувствовали бы. А ко мне – значит стыдно и страшно.
Смотрю. Случай запущенный дико. Терпел видимо очень долго, ни к кому не обращался. Пришлось поработать глобально. И что вы думаете, через пару месяцев показатели района поползли вверх, пациент получил премию, а мне через знакомого прислал какой-то дорогущий и редкий коньяк с Кавказа.
Вот так проктология оказывает влияние на экономику страны.

Ни при каких обстоятельствах не теряйтесь.
Как-то повёл нас Николаев на операцию. Видимо совсем некуда было девать группу медпрофовцев. Заходим в операционную, на нас в три слоя халаты-бахилы, на лицах маски, короче, все, как полагается. На операционном столе мужичок лет пятидесяти, в чём мать родила, едва простынкой прикрыт. Операция под местной анестезией, поэтому вполне в сознании, нервничает, по сторонам поглядывает. Сам на спине лежит, а ноги почти к ушам задраны, чтоб поле операционное открыть. Поза неудобная и видимо стеснительная. Но мужичок не унывает. Стали мы вокруг него, пять человек студентов. А мужичок безошибочно определил самую симпатичную девчонку Наташку и давай ей подмигивать.
— Студенты? – спрашивает.
— Студенты, — отвечает Наташка.
— Тоже будете операции делать?
— Не-е-е, мы с другого факультета. Хирургия у нас. Обязательный предмет.
— Ага, — с понятием кивнул мужичок.
И, посчитав все прелюдии законченными, бросился в атаку.
— Девушка, а что вы делаете вечером в пятницу?
Наташка слегка офигела от такого вопроса, хрюкнула в маску.
— Вы не смотрите, что я в данный момент в таком положении, — поспешно продолжил пациент. – Я, когда одетый и побритый очень даже ничего. Кроме того, у вас есть редкая возможность увидеть товар, так сказать, лицом до употребления.
И он кивнул на своё тело, едва прикрытое полупрозрачной, застиранной до дыр простынкой.
Мне кажется, Наташка даже слегка задумалась над таким предложением.

ПОНРАВИЛОСЬ? ПОДЕЛИТЕСЬ!

источник